— Когда ваша семья уехала из Венеции? — перебил его сосед. — И как давно она живет в Голландии?

— Немногим более ста лет. Мы покинули Венецию, — усмехнулся доктор, — вместе с единственными в городе лошадьми. Знаете ли вы, сударь, когда это случилось?

Тот кивнул:

— Знаю. Я сам венецианец. В 1796 году колокола собора Святого Марка прозвонили отходную Венеции. Проклятый корсиканец отнял все: нашу власть, нашу свободу, наши сокровища, да-да, и даже четверку бронзовых коней с фасада собора. Si, si! Так было начертано в звездах.

Доктор Циммертюр посмотрел на соседа долгим взглядом, но тот, казалось, этого не замечал. Теперь его лежащую голову можно было принять за скульптуру Верроккьо или Донателло: худое, волевое лицо кондотьера с узкими, упрямыми губами и зорким соколиным взглядом. Но в то же время на этом лице лежала печать усталости и недовольства: не победоносный кондотьер был соседом доктора, а солдат-наемник, борющийся за существование. В гладко зачесанных волосах у висков уже пробивалась седина, а складки у крыльев носа залегли глубже, чем могли бы. Потому что можно было с уверенностью сказать, что этому человеку никак не больше тридцати.

Доктор откашлялся.

— Вы сказали, что бедствия Венеции при Наполеоне были начертаны в звездах. Вы, вероятно, фаталист? На эту мысль меня наводит тип вашего лица.

Заметив удивление в глазах соседа, доктор поспешил добавить:

— Быть может, я кажусь вам назойливым… но ведь мы земляки!

Тот иронически улыбнулся.

— Вы спрашиваете, не фаталист ли я? Я скажу вам, кто я. Я — астролог.

Движения, которые можно сделать в освещенной ярким светом ванне, очень ограниченны, но зато мимику доктора сосед угадал без труда и рассмеялся резким, презрительным смехом.

— Я читаю ваши мысли, это нетрудно, но даже если бы мы не обменялись ни единым словом, я мог бы заранее сказать, какой будет ваша реакция на мое признание! Ваш характер, сударь, написан на вашем лице.